Волли (salome_lou) wrote in russkij_sever,
Волли
salome_lou
russkij_sever

Categories:

Ксения Гемп - ч.2

(
(иллюстрация из журнала)

Довелось мне еще слышать трагический плач, стержневая мысль которого была: «Нет правды в христовом утешении: не рыдай мене мати».
Плакала мать по сыну-мальчику. Это был протест против несправедливости судьбы, против Матери Всех Скорбящих, утешительницы, но сердце матери, потерявшей единого сы­на, не утешающей. Это был протест против утешений, только ранящих душу безутешную.
Тяжко было слышать этот плач, но сила и глубина чувств, выраженных словами, рожденных отчаянием, гневом, без­надежностью и материнской любовью, завораживали, по­трясали, заставляли слушать. Они бередили раны каждого сердца, трагичность очищала помыслы каждого от мелкого и недостойного, и каждый понимал безутешность горя. Плакала Варвара.

Варвара осиротела в одночасье, мать и отец умерли в холерный год. Утрату она пережила тяжело, в суровом оди­ночестве, родственников у нее не осталось. Ей уже испол­нилось двадцать лет. При жизни родителей она невестилась уже три года, женихов было немало из различных деревень, но ни на ком она не остановила свой выбор. Родители не неволили свое единственное дитятко. Невестой же она была завидной, всем взяла — рослая, статная, сероглазая, бе­лозубая, русая коса. Но не часто она улыбалась, по-девичьи открыто и приветливо, а смех ее, и то редко, слыхали, по­жалуй, только мать да отец. Усмехаться усмехалась, губы дрогнут, а не раскроются. Не понять, осудила то, о чем услышала, или что увидела, а может так, отстранилась. Суровая, деловая была, матери по хозяйству во всем помо­гала. Мать повздыхает втихомолку, где же девичьи радости у дочери, а спросить ее об этом не решалась. А дочка по вечерам в одиночку частенько ходит на угор. Стоит и смот­рит на море, такое тихое белой ночью, воды не колыхнутся, чуть золотятся при закатном солнце, тишь кругом. А в иной день оно белопенное, шумит, бьет накат, свистит ветер. Откуда, почему это? Всегда море ее чем-то влечет. Смотреть да смотреть на него. И тешило ее еще — быть на отличку, краше всех, удивлять нарядами, на каждый хоровод новы­ми.
С отцом на его двухмачтовой шхуне она не раз ходила на промысел, ходила и в Архангельск, и в Норвегию. Возвра­щалась с подарками, отец на них не скупился. Дома и сун­дуки, и укладки, и короба были полны приданым, дюжина­ми все заготовлялось, а шали и полушалки на все случаи. Были материнские и бабушкины сарафаны, парчовые ко­ротеньки, старинные почелки, шитые жемчугом, ожерельца, заколки жемчужные и с самоцветами. Шубы и шубейки.
Оставшись одна, Варвара прикинула, что оставить в хо­зяйстве, продала шхуну, весь рыбацкий обиход на «боль­шую рыбу», лишнюю животину. Все же дом по-прежнему был полной чашей. Дел было невпроворот, надо вести про­мысел, домашнее хозяйство. Поразмыслила, разыскала свою крёстную матушку, тоже одинокую вековуху, и при­гласила ее в дом похозяйничать. С весны до осени Варвара в делах, теперь она сама хозяйка, а не только «при отце», два суденышка у нее, она рядится с покрученниками, догова­ривается с кормщиками о промысле, закупает муку для тор­га с норвежцами, у них берет рыбу, продает ее архангелогородским скупщикам. В большие праздники по-прежнему, как молодая, ходит на хороводы, значит и забота о нарядах не отпала. Правда, замечать с годами она стала какое-то изменение в отношении к ней подруг-хороводниц. Думала: «Неровня я им», а в чем неровня — не додумывала, не хо­тела, а может быть и страшилась. Так промчались восемь лет.
В июльский престольный праздник водили в селе большие хороводы, пришла и Варвара, красивая, нарядная. Встала в ряд с другими девушками. Запели любимую раздольную песню «Море-морюшко распрекрасное». Затем пошли в круг, пели «Загуляли девушки в хороводе на лужку». Много поморок собралось полюбоваться играми, сравнить с былым в их времена, обсудить и игры, и наряды, и достоинства девиц-невест. Среди разговоров Варвара вдруг услышала: «Что это ноне старые девки хороводы водить стали». За­мерло сердце у Варвары, она сразу поняла — это про нее, это она, старая девка, затесалась среди молодых девушек-невест, это ее осудили при всех, ее, Варвару, первую краса­вицу. Многие услышали осуждение, уже переглядываются девушки, перешептываются замужние. Срам какой, как не сообразила сама, давно надо было кончать моло­диться.
Не показала ничем Варвара, что услышала приговор себе, незаметно в толпе вышла из круга, спустилась с угора на пустынный берег и к дому. Скорее укрыться за родными стенами. Вот и дом, на крыльце метла вверх голиком, зна­чит, дома никого нет, крестная матушка все еще на хорово­ды любуется. Варвара вошла в избу, не снимая нарядов, прошла в горницу, на столе вся праздничная стряпня под холщовой скатертью, чтобы не остыла.
Тревога и какое-то удивление не покидали Варвару. Ста­рая девка, как сама это проглядела, осрамили, в глаза ты­чут. Однолетки ее давно обзавелись семьями, дел домашних у них много, только некоторые изредка заглянут мимохо­дом, не погостятся. Ребятишки соседние не приходят играть на ее большое крыльцо. Отвадила сама, чтобы покраску не изнашивали, грязи не носили. Мысли горькие томят ее.
«Дома все в порядке, а порадоваться не с кем, некому по­жалиться. Тихо кругом. Да, не тихо, а пусто, пусто кругом меня. Как в колодец гляжу, вода темная стоит. Как жить, что дальше? Одна осталась, одинешенька. Замуж сманива­ют, да сватают-то парни, что только со службы пришли, либо в рекруты им идти, все меня моложе. Пойдешь, будет думаться, взяли тебя, старую девку, из милости, за богат­ство. Не стерплю над собой такого верховодства. Погля­дывают и мужики постарше, либо вдовцы с ребятами, либо тишком от семьи. Не по мне это, на ребят не пойду, не по мне и в чужую семью смуту вносить, любушкой не буду. Осталась бессемейной, не о семье забота у меня была, красоваться хотела. Винись теперь».
Тут подошла крестная матушка, оживленная, и стряпня у нее удалась, и хороводы посмотрела, и наговорилась с со­седками. «Хороводов лучше наших нет, девки одна к одной, наряды стародавние, выхвалялись, у кого лучше. Парней много. Не одна невеста жениха нашла».
Варвара усмехнулась на ее последние слова. «Ладно, ма­тушка, мы с тобой вековуши, обе сиротинушки необласкан­ные. Отведаем лучше пирогов, да чаю попьем. Ждать, уго­щать некого.» Ночью вековуша тосковала.
Через два дня забежала к ним соседка-молодуха с прось­бой поводиться часика два с ее первенцем, десятимесячным мальчонкой. Крестной матушке это было не впервой, она взяла ребенка. Малыш уже тянул к ней ручонки, а она улы­балась ему. Варвара же, сидевшая в горнице у стола с шить­ем, равнодушно глянула на него и только спросила: «Как звать-то?» Малыша посадили в горнице на пол на старое одеяло. Он быстро подполз к ногам Варвары, она протянула руку, чтобы отстранить его, а он уцепился за ее палец, не отпускал и улыбался ей. Варвара подняла его. Малыш шле­пал ее ручонками, пускал пузыри губками. Она невольно обняла его и подумала, что первый раз в жизни держит ре­бенка на руках, а он такой теплый, молоком пахнет. Варва­ра, обняв его, прошлась по горнице и раз, и два и даже что-то шептала ему, а он привалился к ней и вдруг сердито закри­чал. Матушка моментально взяла его на руки, приговари­вая: «Каши просит, готова, готова, сейчас покормим и спать уложим».
Вечером, уже в постели, Варвара вспомнила малыша и улыбнулась. Сон пришел легкий, беспечальный. Днем руки Варвары все еще помнили тепло его тельца, воспоминание не исчезало и в следующие дни, больше того, она припоми­нала его улыбку, его плотные, сильные ручонки. Зимним тягучим вечером мелькнула у нее мысль: «Взять бы такого в дом, но кто же отдаст своего кровного». Шли недели, мысль о ребенке приходила чаще, становилась определен­нее, и наконец она решила: «Заведу своего, сама себе хо­зяйка, что мне суды-пересуды».
Под осень по промысловым делам она была на Рыбачьем, там собиралось много артелей промысловиков, были и нор­вежцы. Один из них приглянулся ей, хозяин шхуны, хоро­шо говорит по-русски, к тому же, думала она, расстанемся, уедет к себе, все шито-крыто, а мне он ни к чему, мне ребе­нок нужен. Промышленник тоже поглядывал на нее, на осо­бенно красивую. Три раза тайно встретились они. Она за­ранее решила, если ей судьба иметь ребенка, трех встреч достаточно. На первую встречу она шла, как на неизбежное дело. Одна мысль тревожила ее — не прогадать бы. Третья встреча ее всколыхнула, осталась надолго памятной. Но на четвертую она не согласилась и спешно, на попутном судне ушла домой.
Дома она жила в тревожном ожидании, но надежда на счастье не оставляла ее. Скоро ожидание сменилось уве­ренностью, у нее будет сын. Счастье уже тут, в доме. Надо приготовиться к встрече с ним. Пригодились запасы сунду­ков и укладок. Варвара внимательно отбирала материалы для детского обихода. Крестная матушка поглядывала неодобрительно, поджимала губы, но доброе сердце дрогну­ло, и заботы Варвары захватили ее. Обе принялись за шитье приданого будущему мальчишечке. Иной день Вар­вара, сложив на коленях руки, сидела без дела, то заду­мавшись, то слегка улыбаясь. Она всем существом отдава­лась своему материнскому счастью. Потом она спохва­тывалась — еще не приготовила корытце для купания ди­тяти, своего Петруши, не пересмотрела сушеную ромашку и шиповник, не подопрели бы, а соску из города выписывать надо. Это все приятные, милые сердцу заботы и хлопоты. Больше бы их.
В начале июня ясным утром появился на свет долгождан­ный Петруша. Крестная матушка хлопотала около Варва­ры, звонко шлепнула мальца, обмыла, укутала и со словами «хорош паренек» принесла его и положила рядом с Варва­рой. Блаженство, тихую радость, покой — чувства, не зна­комые прежде, — испытывала Варвара. Глаза ее, прекрас­ные серые глаза, сияли. Матушка принесла парного моло­ка: «Пей, паренек скоро есть запросит, эдакого выпроста­ла, фунтов десять, а то и двенадцать потянет». Через два дня Варвара встала, это её руки должны мыть, пеленать сына, это она должна первой вдыхать ни с чем не сравни­мый аромат распеленутого, еще сонного, такого теплого тельца. Это ее сын.
Соседки забегали смотреть новорожденного, гадали, кто отец. Крестная матушка на расспросы отвечала — «Богом нам данный». Она, первоначально не одобрявшая Варвару «за затею с ребенком», теперь считала себя соучастницей этого счастья. Соседки дивились расписной зыбке, цветным завескам и пеленкам, всяким разным одеяльцам-покрывальцам. Некоторые замечали: «Все одно вымарает». Ма­тушка многозначительно поглядывала на шкаф, за стеклян­ными дверцами которого виднелись стопки детского белья: «Не по одной паре мы с Варушей сготовили, всегда внук в чистоте будет», — с достоинством отвечала она и поджимала губы.
Мальчик рос ухоженный, он начал ходить, когда ему было десять месяцев. Сколько радости было в семье, особенно радовалась бабушка — крестная матушка, выходили кре­пыша-помора, добытчика. Петруше не было двух лет, когда он начал говорить, услышав era первые слова «мам дай ка­ша», бабушка осенила себя крестным знамением, а сколько земных поклонов она положила на вечерней молитве — не считано. На следующий день она пекла пироги вне оче­реди. Первое слово человека должно быть отмечено. В Бе-ломорье уважают слово, речь старых поморов и поморок; «Точно падает жемчуг на серебряное блюдо».
Шести лет Петруша уже бегло читал. Тут новые заботы, нужны книги, тетради, карандаши, переводные картин­ки, да мало ли что еще надо грамотею. Это заботы Варвары.
Петруша рос среди многочисленных сверстников, в по­морских семьях обычно пять-шесть ребятишек подрастали. Они вместе играли, купались, дрались, проказничали и при­выкали к поморскому делу. Мальчик был красив и лицом,и статью. Немудрено, это был ребенок желанный, в нем ду­ши не чаяли две женщины, их любовь наполняла жизнь ухоженного дома, открыла дверь соседским ребятишкам и взрослым, открыла двери радости. Варвара не тачила сына, попадались ему и выговоры, и волосянки, и шлепки по задушке, а рука у матери была тяжеленька, стаивал он и в углу. Не за шалости и драки наказывала сына Варвара, а за уход его в море на рыбалку без разрешения. Она стра­шилась за него, она помнила поморское поверье — безотцовщину море не любит. Ее сын рос без отца.
Под осень хозяин лавочки, в которой продавалось все необходимое поморской деревне, от дегтя и керосина до духов, привез из Онеги новые и подержанные книги и раз­розненные журналы для продажи. Петруша, уже школьник, увидев их, помчался домой, Варвара была на пожне, за­пыхавшись, он только твердил бабушке: «Купи, купи, там разные книги». Разобравшись в чем дело, та достала из укладки кое-какую мелочь, поворчала — «поди, дорого». Петруша, в нетерпении, уже открыл двери в сени, он умо­ляюще закричал: «Ну, дорого, да я же умнеть буду». Она поджала губы, но взглянув на мальчика, прихватила еще рублишко. Домой они возвратились с пачками книг. Тут были дешевые издания Павленкова, Сытина, Суворина, были книжки А. С. Пушкина, Н. А. Некрасова, Н. В. Гоголя, сказки, три тома Жюля Верна, учебник географии, разроз­ненные номера журнала «Вокруг света», Нат Пинкертон и Ник Картер. Бабушка и Петруша с азартом разбирали потрепанные томики. Их возбужденные голоса Варвара услышала еще в сенях, только она вошла в избу, как Пет­руша закричал: «Вот «Волшебная лампа Алладина» — и по­трясал ярко раскрашенной, потрепанной книжечкой; «Се­зам, отворись!» Бабушка объяснила, что книги эти куплены ею для Петруши. Варвару обожгла мысль, она видела их в лавочке и не догадалась купить для сына. «Скажи, крест­ная, сколько платила, отдам деньги.» У той от обиды даже губы задрожали. «Неужели я собственного внука не могу одарить книгой.» Петруша тут же закричал: «Можешь, мо­жешь, уже одарила, рыбонька ты моя». Варвара поняла, что разговор окончен. Она накинула платок, пошла к дверям. «Куплю еще.» Книги были уже распроданы. Она опоздала.
Подошла осень холодная, дождливая, а там и зима близ­ко. Закончила дела Варвара, пополнилась ее денежная шка­тулка, матушка позаботилась о запасах, кладовки и погреба тоже полны, Петруша учится. Зиму можно жить спокойно. Перед ужином маленькая семья собирается у стола, жен­щины с рукодельем, Петруша читает вслух, чтения хватит на всю зиму — сорок три книги. У каждого слушателя уже есть любимые произведения, их перечитывают по два, по три раза.
Миновала зима, отошли льды. Весна, начался лов си га­за ледки, сельди. Однажды задумала Варвара проверить рюжи, поставленные у Керженца ее покрученником. В ма­лом карбасе пошли она, покрученник Николай и Петруша. День был мглистый, море спокойное. Шли на веслах с во­дой. Сигов было достаточно, взяли рыбу в плетюхи, прово­зились с подъемом и установкой снастей непредвиденно долго. Обратно пошли под парусом, ветер усиливался. Зор­кий глаз поморки еще издали приметил высокий накат на материковый берег. Спустили парус, Варвара тоже взялась за весла.
Близко от берега карбас накрыла с кормы волна из салмы. Все очутились в воде, поплыли весла, мачта. Варвара не растерялась, она увидела голову Петруши, он держался на плаву, двумя гребками она подплыла к нему, мальчик захлебывался. Левой рукой она подхватила его под грудь и, с силой загребая правой, поплыла с ним к берегу. Страх за Петрушу придавал ей силы. Волна сзади охлестывала их, а впереди грозили высокие взлеты наката. Петруша тяже­лел, он уже не мог грести. Варвара несколько раз погружа­лась в воду, но опять всплывала, не выпуская из рук сына.
На берегу увидели их беду. Три рыбака спускали кар­бас. Вот он уже режет волну. Варвару с сыном подняли, она была без сознания. Карбас, направленный сильной,
опытной рукой рыбака, вынесло волной наката на песча­ный берег. Варвару откачали, Петруша ушел из жизни, море все же взяло его.
Двое суток молчала Варвара, помнила поморское поверье, винила себя. Во всем подчинялась матушке. Хоронили в Попшельге.
Варвара осунулась, потемнела, глаза ее впали и лихорадочно блестели, но она не согнулась, не потеряла поморской стати. Она, суровая, стояла в изголовье гроба сына. Судорожно сжатые кулаки она то прижимала к сердцу, словно хотела остановить его, то поднимала над головой и потрясала ими, грозя кому-то, задыхаясь. Изредка она что-то шептала. После напоминания священника о матери, скорбящей у ног распятого сына, и его ответных слов "Не рыдай мене мати», она с угрозой громко заговорила, переходя на распев:

—Христова мать, говоришь, рыдала у ног сына
распятого,
Омывала слезами раны его.
Что же она слезы-то лила понапрасну,
Знала же, что сын ее не скончается во веки веков.
Чего же сын-то ее слова такие молвил
— Отнять у нас, матерей, утешение последнее
Над сыном кронным плачем покричать,
Не дать сердцу проститься со своероженным.
Мой-то сын навек в землю уходит.
Придавит его земля, не увидит он света,
Утерял он радости, да забавы свои.
Тяжела земля могильная, давит, душит;
А мать горевать останется,
Конца своего дожидать, утешаться?
Не нать мне слов таких, утешительница,
И слов твоих, распятый, ты в землю не ушел, жив остался.
Не от сердца они, не утешат скорбь материнскую.
Все прокляну, все, ничего не нать мне,
Безутешной жизнь кончу,
Сына море взяло, возьмет и меня.

Все присутствующие молчали в каком-то изумлении и страхе. Только одна женщина бросилась к Варваре, шепча: "Опомнись, ополоумела с горя-то, окстись. Дай поплачу за тебя», Варвара с силой оттолкнула ее и каким-то низким, хрипловатым голосом грозно продолжала:

—Горе мое не снять плачем чужим.
Растревожено сердце мое,
Душу мою с собой мой сын уносит.
Горько мне, тошно, все утратила, все.
Нету мне утешения, нету-
И не нать мне его. Все прокляла.
Сын мой ненаглядный, утеха моя.
Прощаюсь с тобой, сынушка.
С тебя жизнь-то моя началась настоящая,
Тобой и кончается. Сердце мое замерло.
Прости ты мать неразумную.
Не могла упасти, уберечь от напасти.
Не пойму, здеся ты, а молчишь, не взглянешь —
Обеспамятила я, одинокая.
Горе горькое тебя земле отдавать.
За что наказуешь ты меня, ты, всемилостивый?

Тут к Варваре подошла старая поморка: «За что, не додумала — за гордыню твою. Мнила выше, да удачливей тебя нет, самовольно сына завела. На колени тебя, земные токлоны отбивать, да не в одиночку, а перед народом». Варвара отшатнулась. Помолчала, а потом, оборотясь к присутствующим, твердо, раздумчиво сказала:

—За гордыню мою нету слезы,
Камни на сердце грудь рвут,
Тоска душит.

Она опустилась на колени и склонилась лицом до настила тола. Во время отпевания она стояла странно спокойная и суровая, неотрывно смотрела на сына. Такой же была и на кладбище. После захоронения она пригласила всех при­сутствующих на поминовение. Справила поминки и на де­вятый, и на сороковой день. Все это время ни разу не вы­ходила к морю, ни с кем не разговаривала, перебирала свои и петрушины вещи, что-то записывала. Через три дня после сороковин она с веслами пошла на берег, отвязала карбас, поднялась в него, оттолкнулась с мели и с силой стала грес­ти. Выйдя на глубину, она сложила весла, встала, простерла руки в сторону берега, как бы прощаясь с ним, со всем прощаясь, что там на берегу было дорого ее сердцу. По­стояла так, а затем медленно с кормы опустилась в воду, отплыла немного от карбаса, еще раз взмахнула руками и погрузилась в море с головой. Она не всплыла. Ее подняли через два часа.
Нет Варвары, лишь помнится ее горестный, гневный плач.
Осталась ее крестная матушка одна-одинешенька, оста­лись и воспоминания об утраченном навсегда. Не сбылась мечта дожить век в доброй семье в спокое. Нет Петруши, нет Варвары, одна, старая, осталась. По привычке она все делала по дому, как и раньше. Но часто приготовленный утром обед стоял в печи до следующего дня. Дальше колод­ца она не ходит. На море не взглянет.
Опустел дом, охолодал. Никто не смеется, не прокудит. Не для кого чинить, вязать рукавички и носочки. Не на кого в шутку поворчать и никто в ответ не уткнется носом в плечо, не скажет: «Как от тебя, маточка, хорошо пахнет па­ренкой, когда пирожки-то с изюмкой печь будешь». Кон­чились все радости. Ненадолго забегают соседки проведать, ребятишки за книгой. Все не то, не то.
Кончилась осень. Выпали первые снега, завьюжило. Она ждала зимнего пути. В декабре с попутчиками ушла в Пер-томинск, внесла в монастырь вклады по завещанию Варва­ры. Плакала там, билась о ступени амвона. Вернулась до­мой в конце января тяжелой сугробной дорогой.
Дома опять одиночество, завывание ветра в трубе, одно облегчение — поразбираться в книгах и тетрадях Петру­ши. Как затемнеет, она зажигала лампу над столом, стоя­щим возле книжной полки, брала книгу с краю, садилась на свое место и медленно перелистывала ее. С каждой стра­ницы на нее глядело прошлое, такое недавнее и милое сердцу. Читали «Старосветские помещики», и Варва­ра, прежде суровая и неулыбчивая, по примеру Петруши смеялась тому, как пели двери. Дальше на каждой страни­це видится Петруша. Вот он в зыбке, умытый, сытый. Хватает ручонками подвешенные колечки, вот тут у табу­ретки на полу со своими игрушками-бобушками, вот при­бежал из школы, кричит: «Стихи — пятерка, скорее каши с паренкой», а она добавляет: «Сегодня и с сахаром», — он радостно взвизгивает, подпрыгивает и бежит к столу. Даль­ше, видится ей, он босоногий, загорелый на берегу моря с ребятишками собирает камешки, раковины, сколько их на­тащит с песком. Бабушке убирать песок, она поваркива-ет, а сама радешенька. Петрушины это дела и прокуды. Как же утешно и любовно ей жилось.
Короткий февральский день кончался, а дымок не вьется из трубы ее дома, огонек в окне не теплится. Соседка по­дошла к окну, ничего не видать, стекло затянули морозные узоры. Постучала она в дверь, отклика нет, позвала сосе­дей. Взломали запор, вошли. Крестная матушка сидела у стола, низко склонившись над пушкинской «Полтавой», любимой книжкой внука.
Она тоже ушла из жизни.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 3 comments